Рассылка:
 
   
 
/
 
     
Информационно-развлекательный портал о шоу-бизнесе
Публикации за 2017 год
   
  О главном
  Новости
  Публикации
    - 2018 год
    - 2017 год
    - 2016 год
    - 2015 год
    - 2014 год
    - 2013 год
    - 2012 год
    - 2011 год
    - 2010 год
    - 2009 год
    - 2008 год
    - 2007 год
    - 2006 год
    - 2005 год
  Видео
  Фото
  Ссылки
  Проекты
  Архив
(2001-2006)
  Реклама
  Контакты

 

 

 

 

 

 

 

ПЬЯНЫЙ БОРИС АНДРЕЕВ НА СЪЕМКАХ ЧУТЬ НЕ УБИЛ ИВАНА ПЫРЬЕВА

Юрий Никулин воровал декорации из театра и замазывал варом дверные замки своим врагам

 

Павел Шахнарович, появившийся на свет в 1921 году, был одним из «бойцов невидимого фронта» отечественной культуры. Почти шестьдесят лет он проработал администратором в кино, театре и на эстраде. Начинал карьеру во время Великой отечественной войны, а заканчивал в «лихие девяностые». Встречался и общался со многими выдающимися деятелями искусств. В 2002-2003 годах Павел Александрович наговорил на диктофон воспоминания о самых ярких эпизодах его жизни. Тогда, по ряду причин, опубликовать их не удалось. И вот, наконец, эти уникальные записи дождались своего часа.

 

   Часть ПЕРВАЯ

 

   - Многие считают, что администратор - это вообще не профессия, что этим может заниматься каждый. У нынешних театральных администраторов вся работа сводится к тому, чтобы полседьмого вечера сесть в окошечко и выписать заказанные пропуска. А раньше администратор был хозяином театра. Он отвечал за все, кроме плохой постановки и плохой игры актеров. Я приходил на работу к 11 часам утра. В 5 часов обходил театр с чистым белым носовым платком. Проверял, хорошо ли убраны фойе и зрительный зал, нет ли пыли на креслах и на перилах в ложах, не валяются ли окурки или еще какой-то мусор в актерских гримерках. Если что-то было не так, я требовал немедленно привести все в порядок. А потом уже переходил к пропускам. Но на выдаче пропусков моя работа не заканчивалась. Когда приходили зрители, я следил за работой гардероба и буфета, чтоб не было очередей, чтоб сразу убирали грязную посуду. Кроме того, я занимался рекламой. Бывало, требовалось срочно напечатать афиши, а в типографии отсутствовал наборщик. Тогда я засучивал рукава и сам вставал к наборному станку. Я всегда называл свою работу «сладкой каторгой». С одной стороны, это приятно – находиться в театральной ауре, быть рядом с актерами. С другой стороны, это очень тяжелый труд.

 

   В эту сферу я окунулся с детства. Моя мать, в прошлом актриса, работала театральной кассиршей. Ее считали одной из лучших в Москве и даже приглашали в другие театры, чтобы немного подучить молодых кассирш. Казалось бы, работа простая: получил деньги, оторвал билетик и продал. Но и тут была своя специфика. В те годы существовали льготные талоны на получение билетов, какие-то профсоюзные билеты и т.д. И во всем этом нужно было разбираться. А мой отец был заместителем руководителя Дирекции московских драматических театров. Эта организация назначала в театры директоров, главных режиссеров и завлитчастью, обеспечивала снабжение, руководила реализацией билетов, организовывала шефские спектакли для колхозников, военнослужащих и воспитанников детских домов. Я знал администраторов многих московских театров. Это были очень серьезные, высокопрофессиональные и глубоко интеллигентные люди. Я никогда не слышал, чтобы кто-то из них кому-то нахамил или не знал репертуар не только своего, но и других театров, не знал, какой режиссер поставил тот или иной спектакль и кто из актеров кого играет. Ставки у администраторов были небольшие. На эту работу шли не ради денег, а из любви к театру.

 

   Детство мое прошло в Бауманском районе, в Токмаковом переулке. По соседству с нами жила семья Юрия Никулина. У них был свой дом, половину которого занимали он и его родители, а другую половину – сестра его матери с мужем и двумя дочками. Отец Никулина Владимир Андреевич писал репризы для цирка и эстрады и был большой выдумщик. Постоянно собирал у себя в доме соседских ребят и ставил с нами самодеятельные спектакли. Конечно, этими постановками наше времяпровождение не ограничивалось. Занимались мы и всяким хулиганством. Неподалеку от нашего дома находился Театр рабочих ребят. Однажды для какого-то спектакля им привезли декорации. Среди них была огромная брезентовая палатка, изображавшая штаб красных. И мы с Юрой и другими мальчишками эту палатку из театра сперли. Устроили в ней свой штаб и стали играть в гражданскую войну. В театре долго не могли найти пропажу и даже были вынуждены отменить спектакль. Но потом им кто-то стукнул на нас. «Вы что, с ума сошли? – сказали нам работники театра. – Отдайте казенное имущество!». Еще мы брали вар, который использовался для укладки асфальта, и замазывали им дверные замки. Так мы мстили людям, которые к нам, мальчишкам, плохо относились. Никаких серьезных последствий эти хулиганские выходки для нас не имели. А в конце 30-х, когда я уже заканчивал школу, меня чуть не посадили. Один мой школьный приятель оставил у меня дома чемоданчик и пропал. Через некоторое время ко мне приехали из милиции и забрали меня вместе с этим чемоданчиком. Оказалось, приятель попался на каких-то воровских делах, а чемоданчике у него лежал украденный пистолет. За хранение оружия прокурор просил мне 5 лет. Но у меня был хороший адвокат. И одна заседательница почему-то ко мне прониклась жалостью. В итоге мне дали год условно.

 

   После школы я учился в юридическом институте прокуратуры СССР. Через некоторое время там разразился скандал. Выяснилось, что студенты собирались в общаге, раздевались догола, накидывали на себя какие-то хитоны и устраивали оргии. В результате институт закрыли. А тех, кто не участвовал в оргиях, в том числе меня, перевели в аналогичное учебное заведение наркомюста. Когда я заканчивал 3-й курс, началась война. Мы только сдали сессию, и нас распустили. По настоянию старших братьев, я поехал с родителями в эвакуацию: сначала в Челябинск, а потом в Алма-Ату. Там меня призвали в армию, но до особого распоряжения в войска не отправляли, так как по состоянию здоровья я был ограниченно годен к службе даже в военное время. А жить-то на что-то было надо. Тогда кто-то посоветовал мне пойти на киностудию. Там местными силами делали сюжеты для боевых киносборников. И я начал сниматься у них в массовках. Позднее в Алма-Ату приехал «Мосфильм» и часть «Ленфильма». На базе Алма-Атинской киностудии была создана Центральная объединенная киностудия (ЦОКС). Так вышло, что я оказался на виду, и меня сразу задействовали в массовке фильма «Машенька». Юлий Райзман начал снимать его еще в Москве. А в Алма-Ате доснимал. Главную роль в этом фильме играла очень красивая актриса Алла Караваева. К сожалению, ее судьба сложилась трагически. Она попала в аварию и из-за шрама на лице больше не могла сниматься. Ее мужем был английский дипломат. Он увез ее в Англию. Там ей пытались сделать пластическую операцию. Но ничего не получилось, и Алла вернулась обратно в СССР.


   Когда съемки «Машеньки» завершились, Иван Пырьев начал снимать «Секретаря райкома». И меня взяли на этот фильм помощником режиссера. Помню, первая съемка происходила за городом в огромном котловане с участием большой массовки. Мне дали дымовую шашку и сказали: «Как вон тот человек сверху махнет платком, беги туда!». Я не разобрал, мне или не мне он махнул. И побежал. «… твою мать, куда ты бежишь?! - заорал Пырьев в свой режиссерский рупор. - Где у тебя жопа?». А я не привык к такому грубому общению. «Идите вы сами в жопу!» - обиженно сказал я, бросил шашку и пошел в сторону шоссе, чтобы уехать в город. Там меня догнала легковая машина. Из нее вышел Иван Александрович и потребовал, чтобы я вернулся на съемочную площадку. «А что вы на меня кричите? – возмутился я. - Кто вы такой?». «Ты что, не знаешь? Я Пырьев», - ответил он. Я, конечно, знал, что есть такой режиссер. Но это имя для меня тогда ничего не значило. «Да мне наплевать! – нахально заявил я. - Не смейте на меня орать и матом ругаться!». Только с таким условием я согласился вернуться к своим обязанностям. Но работа помощника режиссера мне не очень понравилась. Она в основном сводилась к тому, чтобы поставить режиссеру стульчик и принести чай. И через пару недель я перешел в администраторы. Пырьев сдержал свое обещание и больше никогда на меня не кричал. Если на картине случалась какая-то накладка, сообщить о ней Ивану Александровичу всегда посылали меня.

 

   Тем временем Александр Файнциммер запустился на ЦОКС с фильмом «Котовский». Меня вызвал директор и попросил параллельно поработать администратором и на этом фильме. Людей не хватало, и я согласился. Особенно мне запомнились съемки сцены в ресторане. Жрать в Алма-Ате тогда было нечего. Все ходили голодные. А для этой сцены на столы поставили настоящую колбасу, жареную картошку и другую еду. Я там изображал белогвардейского офицера и на протяжении нескольких дней наедался от пуза. На съемках «Котовского» у меня завязалась дружба с Николаем Мордвиновым, который играл главную роль. У него тогда умирала от туберкулеза 5-летняя дочка. Снимали мы в оперном театре по ночам, когда там заканчивались спектакли. Практически все остальное время Мордвинов проводил у дочки в больнице. Отдохнуть ему толком не удавалось. Поселили его в общежитии, которое из-за большого количества знаменитостей называли «лауреатником». А днем там было так шумно, что при всем желании не уснуть. Я не переставал поражаться, как он это все выдерживал. В это время руководители ЦОКС добились разрешения на переезд в Алма-Ату опального режиссера МХАТа Василия Григорьевича Сахновского, еще до войны высланного под гласный надзор в казахскую глушь. Его назначили главным режиссером актерской труппы киностудии. И я вдобавок ко всем остальным своим обязанностям стал его помощником. У меня были ключи от кабинета, где Сахновский проводил репетиции с актерами. При этом кабинете была маленькая спаленка. И когда у Мордвинова ночью выдавалось 2-3 свободных часа, я вез его из оперного театра на киностудию, открывал эту спаленку и давал ему возможность спокойно поспать. Также работа с Сахновским позволяла мне добывать дополнительное питание. Для актеров, с которыми он репетировал, мне выдавали в столовой кашу или пирожки ни с чем. Я заказывал еду на 20 человек. А реально приходило втрое меньше. И излишки мы по-братски делили.

 

   А 5 марта 1943 года меня неожиданно арестовали. Был первый теплый день. Я поехал на работу в одном костюме. На улице около киностудии ко мне подошли двое, затолкали меня в подворотню, обыскали, посадили в машину и повезли в Большой Дом. Никто со мной не разговаривал, и на все вопросы мне говорили: «Молчать!». В Большом Доме меня спросили: «Ну, что, будешь рассказывать?». «О чем?» - не понял я. «А ты разве не знаешь? – последовал ответ. – Ну, хорошо. Посидишь – узнаешь». После этого меня сильно избили. Правда, я был сам виноват. Меня привели к замнаркома внутренних дел. И я сел, положив ногу на ногу. «Вы где находитесь? - возмутился замнаркома. - Вы что, в Одессе у Фанкони?». «Кафе Фанкони давно закрылось, - спокойно ответил я. - А где я нахожусь… Ну, во всяком случае, не в кабинете начальника жандармского управления». Тогда он нажал на какую-то кнопочку. Прибежали охранники и принялись меня дубасить, чтобы знал, как отвечать. «Вы что, фашисты?» - кричал им я. А это было для них смертельное оскорбление. Лишь чудом меня не убили и бросили в камеру. Я три месяца отсидел в одиночке во внутренней тюрьме НКВД. Потом меня перевели в режимную тюрьму. За все это время меня даже ни разу не допрашивали. Кормили, правда, хорошо. И каждый час через «волчок» давали папироску. Я стучал, требовал прокурора. «В карцер хочешь? - отвечали мне. - Там плохо. Лучше молчи». От отчаяния я объявил голодовку. Только после этого пришел прокурор. «Сынок, голодовка тебе не поможет, - сказал он. - Ты только здоровье свое подорвешь. Или вовсе помрешь». «Скажите, за что меня хоть здесь держат?» - попытался выяснить я. «Ничего не могу тебе сказать, - развел руками он. - Твое дело расследуется. Скоро будет конец. Потерпи немножко». А через некоторое время меня вызвали к следователю. И дали мне подписать бумагу, в которой предписывалось освободить меня из-под стражи в связи с отсутствием состава преступления.

 

   До этого момента я мог только предполагать, за что меня арестовали. Думал, что это как-то связано с моей предвоенной судимостью за хранение оружия. Но оказалось, что меня заподозрили в шпионаже. Люда всякого тогда было полно в Алма-Ате – польская делегатура, эстонцы, литовцы, румыны. Среди них были и шпионы, интересовавшиеся военной промышленностью. А я был такой мальчик, что за все хватался. «Ты это будешь делать?» - спрашивали меня. «Буду», - соглашался я. Мне льстило, что мне доверяли ответственные поручения. И я буквально дни и ночи пропадал на киностудии. Нам тогда присылали с фронта трофейные фильмы, захваченные при отступлении немцев. Для сотрудников устраивались просмотры. Многие хотели на них попасть и с этой целью крутились вокруг меня. У меня был знакомый Коля Орехов. Он жил с отцом и матерью в собственном доме. Его родители постоянно находились в разъездах. И когда выдавался свободный вечер, мы приглашали к нему домой девочек и устраивали сабантуй. В нашу компанию входили снимавшийся со мной в массовках сын немецкого писателя-антифашиста Маркус Вольф, ученик и ассистент Сергея Эйзенштейна Евгений Фосс, исполнитель одной из ролей в эйзенштейновском «Иване Грозном» Владимир Балашов. Но бывали у Орехова и случайные знакомые, не связанные с кино. По словам следователя, органы арестовали группу людей, завербованных немецкой разведкой. А поскольку кто-то из них общался со мной, взяли и меня. «Ты в рубашке родился, - признался следователь. – Понимаешь, что такое подозрение в шпионаже в военное время? Тебя могли расстрелять без всякого следствия». Помог мне известный адвокат Илья Давидович Брауде, с которым дружила наша семья. Имея колоссальные связи, он узнал причину моего ареста и забрасывал все инстанции просьбами тщательно разобраться в моем деле. Несколько раз ходатайствовал, чтобы меня отпустили на поруки. В НКВД к нему относились с уважением. Говорили даже, что он был их человеком. Так я уцелел.


   Когда я вышел из тюрьмы, меня хотели призвать в армию, но на киностудии мне сделали «бронь». В тот момент решили снимать фильм-концерт с участием мастеров казахского искусства. И меня назначили замдиректора этой картины. Помню, как мы ездили к знаменитому казахскому акыну Джамбулу. У него был большой дом, в котором жила его семья. А во дворе стояла юрта. И в ней жил сам Джамбул. Он там не мылся и совсем запаршивел. Его отвезли на Медео, где находился правительственный санаторий. Старую одежду сожгли. А его отмыли и одели во все чистое. Мы зашли к нему в комнату и хотели обсудить с ним будущий фильм. Но разговаривать с нами Джамбул не стал. Посмотрел на нас, пробурчал что-то по-казахски и отвернулся к стене. Для съемок этого фильма под Алма-Атой согнали табуны лошадей и отары овец. Мне пришлось всем этим хозяйством заниматься и обеспечивать его питанием. Я постоянно ездил то в ЦК компартии Казахстана, то в совнарком, то в колхозы. Это был какой-то ад. Между тем, военкомат от меня не отставал и поднял бузу, на каком основании меня «забронировали». Скандал дошел до ЦК. В конце концов, мне все это надоело, и я решил: «Пойду лучше в армию». Как ограниченно годного меня направили в Узбекистан, на границу. До Ташкента я должен был ехать с группой цыган, которых для отправки на фронт отпустили из тюрьмы. Их сопровождал пожилой военный. «Давай завтра поедем! – предложили ему цыгане. – А сегодня пойдем выпьем!». Этот дурак пошел с ними. Утром он вернулся весь избитый. Цыгане отобрали у него документы и разбежались. Пришлось мне ехать одному. Местом моего назначения оказалась конно-прожекторная рота. Там служили одни неграмотные узбеки. Узнав, что у меня незаконченное высшее образование, командир сказал, что такие люди нужнее в других местах, и отправил меня в Москву, в военкомат по месту жительства.

 

   В Москве меня уже окончательно сняли с военного учета как негодного к службе. И я устроился администратором во фронтовой филиал Малого театра. Хоть филиал и назывался фронтовым, на фронт они ни фига не ездили. Работали в основном в домах культуры по Московской области. В войска посылали только небольшие бригадки по 4-5 человек. Зато получали под это дело хорошие деньги. Потом я работал в аналогичном филиале драматического театра под руководством Федора Николаевича Каверина. А оттуда меня переманили во фронтовой филиал театра оперетты, где был побольше оклад, и атмосфера повеселее. Они тоже из Москвы почти не выезжали. Давали спектакли в помещении театра транспорта у Курского вокзала. Но и в этом филиале я долго не задержался и перешел главным администратором в кинотеатр «Ударник». Он находился на особом положении. Тогда еще из Дома правительства не всех посадили, и в «Ударнике» бывали многие жильцы – тот же председатель президиума Верховного совета РСФСР Николай Шверник или председатель президиума Верховного совета Литвы Юстас Палецкис. Если они должны были прийти на 6-часовой сеанс, с 2-х часов дня за мной уже ходил «искусствовед в штатском» и следил, с кем я говорю и что делаю. А когда приходили высокопоставленные зрители со своей охраной, я должен был обеспечить им проход в правительственную ложу. На этом я и погорел. Обычно я ставил рядом с ложей билетершу с ключом. В ее обязанности входило снять перекрывавший вход канат и открыть дверь. А однажды в момент прихода Палецкиса билетерша отлучилась в уборную. Он был очень недоволен, что его заставили ждать. В результате меня уволили. Некоторое время я заведовал промышленным комбинатом строительного треста наркомата авиационной промышленности. Под моим руководством находились сапожные мастерские, пошивочные цеха и даже мыловарня. Правда, я в этом абсолютно ничего не понимал. И подчиненные вешали мне лапшу на уши. Однажды пришел ко мне заведующий мыловарней. «У нас задержали машину с мылом, - сказал он. – Напишите справку, что мы везли его в лабораторию на анализы». А мыла там было 2,5 тонны. Мне и в голову не пришло, что для анализа это слишком много. И я написал все, как он просил. «Спасибо!» - поблагодарил меня заведующий и сунул мне в ящик стола какой-то сверток. В нем оказалось 20 тысяч рублей. Я испугался, вернул ему деньги и тут же написал заявление об уходе. После этого мне предложили возглавить дворец культуры медеплавильного завода. Но там стали требовать, чтобы я вступил в партию. А я не был ни пионером, ни комсомольцем. И в партию не хотел. Пришлось из дворца культуры уйти.

 

   Однажды я встретил знакомого, с которым работал на киностудии в Алма-Ате. «Пырьев сейчас на «Мосфильме» снимает «Сказание о земле сибирской», - сообщил он. – Я у него замдиректора картины. Приходи к нам в группу!». И я снова стал у Пырьева администратором. Это было замечательное время. Когда снимали сцену в чайной, где герой Бориса Андреева пьет пиво, ассистент режиссера Артавазд Кефчиян каждый день привозил 60-литровую бочку этого напитка. Она оформлялась как исходящий реквизит. И после съемок к бочке прикладывалась вся съемочная группа. Люди начинали курить прямо в павильоне. «Немедленно прекратите!» - ругался на нас дежурный пожарник. Но ему наливали пива, и он на все закрывал глаза. К нам прибегали даже из других съемочных групп и просили их угостить. Правда, закончилось все не очень хорошо. Дело в том, что Пырьев не умел работать с актерами и делал много дублей. Цветной пленки, на которую снималось «Сказание о земле сибирской», тогда не хватало. Но ему разрешали расходовать ее без счета. «Иван, я не могу больше», - жаловался Андреев после девятого или десятого дубля. «Нет, надо еще, Боря, - настаивал Пырьев. – Плохо получилось. Ты играй лучше!». Каждый дубль Борис Федорович выпивал по кружке пива и, в конце концов, перебрал. «Ах, я плохо играю!» - возмутился он и набросился на Пырьева с кулаками. Тому пришлось спасаться бегством и прятаться. Наверное, Андреев убил бы его, если бы догнал. В подпитии он становился очень агрессивен. Даже Пырьев, который сам на всех орал, его боялся. «Чего ты мне все глазки открываешь? – говорил мне Иван Александрович. – Иди Андрееву открой глазки и утихомирь его!». И мне приходилось делать это. На самом деле ему просто нельзя было пить. А так Борис Федорович был очень добрым человеком. Помню, как он хлопотал за своего друга и собутыльника Петра Алейникова. У того были проблемы с легкими. А жил он в ужасных условиях – в комнате постоянно лило с потолка. Андреев поехал к министру кинематографии, плакал неподдельными слезами и добился, чтобы Алейникову предоставили нормальное жилье.

 

   Как на грех, в разгар съемок «Сказания о земле сибирской» началась печально известная кампания против «безродных космополитов». На «Мосфильме» приказали уволить всех директоров картин и даже некоторых режиссеров еврейской национальности. Попал в «черный» список и я. Занимался этим вопросом такой Саконтиков, заместитель по кадрам министра кинематографии Ивана Большакова. «Какого хрена ты требуешь увольнения нужного мне сотрудника? – набросился на него Пырьев. – Отмени приказ! Или ты хочешь иметь дело со мной? Я тебе по башке тресну, имей в виду!». И замахнулся своей толстой резной тростью, которой все страшно боялись. «Хорошо, - пошел на попятную Саконтиков. – Пусть пока работает!». Съемки уже шли к концу. Вдруг вышел еще один список на увольнение. И в нем опять фигурировал я. «Не ходи в отдел кадров! – сказал мне Иван Александрович. – Работай, как работал! В случае чего отвечать буду я». Через некоторое время ему пришло письмо из министерства: «Почему до сих пор не уволили Шахнаровича?». «Ну, я им сейчас устрою!» - завелся Пырьев. Ворвался в кабинет к Саконтикову и начал орать: «Ты что же, сволочь, творишь? Ты дашь мне закончить картину или нет? Что ты привязался к парню? Что он тебе сделал?». Тот испугался и разрешил оставить меня до окончания съемок. Вскоре начался монтажный период. Мне уже нечего было делать. «Не волнуйся! – успокоил меня Иван Александрович. – Я договорился с режиссером Александром Столпером. Он снимает «Повесть о настоящем человеке». У них намечается экспедиция в Звенигород. И ты с завтрашнего дня числишься в экспедиции». Это позволило мне еще на какое-то время избежать увольнения.

 

   Михаил ФИЛИМОНОВ («ЭГ» № 49, 2017)


   Часть ВТОРАЯ

   ВЕРТИНСКИЙ СТРАДАЛ ОТ БЕЗОТВЕТНОЙ ЛЮБВИ К ГОРБАТОЙ КАРЛИЦЕ

   Вадим Козин получил дополнительный срок за совращение юного солдатика из лагерного конвоя

   http://filimonka.ru/viewpub.php?num=994


   Часть ТРЕТЬЯ

   СЕКСОМ С ПУГАЧЕВОЙ ХВАСТАЛСЯ ВЕСЬ ОРКЕСТР ОЛЕГА ЛУНДСТРЕМА

   Ревнивый муж застукал Эдиту Пьеху в гостиничном номере у Магомаева и избил ее до полусмерти

   http://filimonka.ru/viewpub.php?num=993 




КОММЕНТАРИИ ПО ТЕМЕ


ДОБАВЛЕНИЕ НОВОГО СООБЩЕНИЯ
Введите код, указанный на картинке
Никнейм
E-mail
Город
Текст сообщения

 




 

 

Памятные даты

 

 

 

25.09.1906 родился Дмитрий Дмитриевич Шостакович, композитор ("Нас утро встречает прохладой", "Тучи над городом встали", "Тоска по Родине"), автор музыки к первому звуковому фильму киностудии "Ленфильм" ("Одна") (умер 09.08.1975).

25.09.1961 родился Александр Козлов, клавишник группы "Агата Кристи" (умер 01.03.2001).

25.09.1968 английский хит-парад впервые возглавила русская песня - романс "Дорогой длинною", исполненный Мэри Хопкин под названием "Those Were the Days".

25.09.1997 умерла Мария Николаевна Мордасова, "королева частушек" (родилась 14.02.1915).

26.09.1959 родился Илья Валерьевич Кормильцев, автор текстов группы "Наутилус-Помпилиус" (умер 04.02.2007).

26.09.1968 родился Илья Леонидович Абатуров, создатель гей-клубов "Премьера", "Три обезьяны" и "Центральная станция".

26.09.1971 родился Николай Тимофеев, участник группы "Дискотека Авария".

27.09.1958 родился Юрий Николаевич Дружков, поэт-песенник ("Ксюша, юбочка из плюша", "Леха, мне без тебя так плохо", "Гриша, прохудилась крыша") (убит 04.01.2006).

27.09.1959 родился Георгий Кузнецов, бизнесмен из Донецка, один из создателей премии "Овация".

27.09.1960 заложены первые железобетонные блоки в основание Останкинской телебашни.

27.09.1964 родился Михаил Михайлович Макаренков, клипмейкер ("Ты бросил меня" группы "Стрелки", "Обращение к небу" Константина Крестова).

28.09.1964 умер Михаил Аркадьевич Светлов, поэт-песенник ("Гренада", "Каховка", "Застенчивым девушкам, жадным и юным") (родился 17.06.1903).

28.09.1996 в автокатастрофе на Севастопольском проспекте в Москве погиб Юрий Владиславович Барабаш (он же Петлюра), певец ("Видно, не судьба", "Курочка", "Споем, жиган") (родился 14.04.1974).

28.09.1968 родился Роман Львович Горбунов (он же Трахтенберг), культуролог, теле- и радиоведущий, певец ("Ключик золотой в жопу себе вставь", "Проезжали педики на велосипедике"), участник фильмов ("Лука Мудищев", "Русский спецназ", "Путь самца") (умер 20.11.2009).

29.09.1897 в Буэнос-Айресе на сцене театра "Олимпо" впервые было исполнено танго.

29.09.1971 родился Андрей Вячеславович Лысиков (он же Дельфин), автор песен и певец ("Дилер"), экс-участник группы "Мальчишник".

29.09.1978 родился Михаил Юрьевич Веселов (он же Макс), певец ("Цветочек"), участник "Фабрики звезд-5".

29.09.1993 у подъезда Юрия Шатунова на Кантемировской улице застрелен Михаил Петрович Сухомлинов, экс-участник группы "Ласковый май" (родился 21.11.1974).

29.09.1930 родилась Светлана Ильинична Аннапольская, режиссер, постановщик музыкальных телепрограмм ("Голубой огонек", "Утренняя почта", "Песня года"), покровительница Валерия Леонтьева, Филиппа Киркорова, Игоря Талькова, Игоря Наджиева (умерла 04.10.2008).

30.09.1908 родился Давид Федорович Ойстрах, скрипач (умер 24.10.1974).

30.09.1960 родился Николай Николаевич Фандеев, музыкальный журналист.

30.09.2018 день интернета.

01.10.1904 родился Владимир Самойлович Горовиц, пианист (умер 05.11.1989).

01.10.2018 международный день музыки.

 

 
 
 

Купить дешевые авиабилеты онлайн